Section 14

— 143 —
СОЙ спинк'Ь. Вспоминалъ онъ, какъ она вскакивала къ нему на кол-Ьни и обнимала за шею и щекотала его, заливаясь хохотомъ, и, несмотря на его крикъ, не переставала, и потомъ целовала въ рогь, въ глаза, въ щеки. Онъ былъ врагъ всякой экспансивности, но эта экспансивность умиляла его, и онъ иногда отдавался ей, и вспоминалъ теперь, какъ было нрхятно ласкать ее.
И это -то, когда-то милое существо могло сд-Ьлаться т^мъ, что оно стало теперь, — существомъ, про которое онъ не могъ думать безъ отвращен1я»
Онъ вспоминалъ теперь тоже то время, когда она становилась женщиной, и то особенное чувство страха и оскорблен1я, которое онъ испытывалъ къ ней, когда зам-Ьчалъ, что мужчины смотрятъ на нее какъ на женщину. Онъ вспоминалъ объ этомъ своемъ ревни- вомъ отношеши къ дочери, когда она, съ кокетливымъ чувствомъ, зная, что она хороша, приходила къ нему въ бальномъ платье, и когда онъ вид'Ьлъ ее на балахъ. Онъ боялся нечистыхъ взглядовъ на нее, а она не только не понимала этого, но радовалась этому. «Да, — думалъ онъ, — какое суев'Ьр1е чистота женщинъ. Напротивъ, он'Ь не знаютъ стыда, у нихъ н-Ьтъ стыда*.
Онъ вспомнилъ, какъ она, непонятно для него почему, отка- зала двумъ очень хорошимъ женихамъ и какъ, продолжая ездить въ св-ЬтБ, все бол-Ье и бол-Ье увлекалась не к-Ьмъ-нибудь, но увлекалась своимъ усп'Ьхомъ. Но усп-Ьхъ этотъ не могъ продол- жаться долго. Прошли годъ, два, три. ВсЬ пригляд-блись къ ней, она была красива, но уже не первой молодости, и стала какъ бы обычнымъ аксессуаромъ баловъ. Михаилъ Ивановичъ вспо- миналъ, какъ онъ вид'Ьлъ, что она засидится, и желалъ для нея одного: выдать носкор-Ье замужъ, хоть не такъ хорошо, какъ можно было прежде, но хоть какъ-нибудь прилично. Но она какъ-то особенно вызывающе-гордо держала себя, ему казалось, и, вспоминая это, еще бол^е злое чувство поднялось въ немъ противъ нея. Отказала сколькимъ порядочнымъ людямъ, чтобы потомъ этотъ ужасъ... — О, охъ! — опять застоналъ онъ и, остановив- шись, закурилъ папиросу и хогЬлъ думать о друтомъ: какъ онъ перешлетъ ей деньги, не допустивъ ея до себя; но опять встало воспоминанхе о томъ, какъ она уже недавно — ей было уже больше двадцати л-Ьтъ — загЬяла какой-то романъ съ четырнадцатил^т- нимъ мальчикомъ, пажемъ, гостившимъ у нихъ въ деревн'к Какъ
— 144 —
она довела мальчика до сумасшеств1я, какъ онъ разливался — пла- калъ, и какъ она серьезно, холодно и даже грубо отв-Ьчала отцу, когда онъ, чтобъ прекратить этотъ глупый романъ, вел^лъ мальчику уЬхать; и какъ съ тЬхъ поръ у него и прежде довольно холодный отношен1я къ дочери стали совсЬмъ холодными и съ ея стороны. Она какъ будто считала себя ч-Ьмъ-то оскорбленной.
«А какъ я былъ правъ», думалъ онъ теперь. «Это безстыдная п недобрая натура».
И вотъ опять последнее ужасное воспоминан1е письма изъ Москвы, въ которомъ она писала, что она не можетъ вернуться до- мой, что она несчастная, погибшая женщина, проситъ простить и забыть ее. Иужасныя воспоминанхя о разговорахъ съ женой и догад- кахъ, циническихъ догадкахъ, перешедшихъ наконецъ въ достов-Ьр- ность, что несчаст1е случилось въ Финлянд1и, куда ее отпустили гостить къ тетк-Ь, и что виновникъ его — ничтожный студентъ шведъ, пустой, дрянной челов'Ькъ и женатый.
Все это онъ вспоминалъ теперь и ходилъ, ходилъ взадъ и впе- редъ по ковру комнаты, вспоминая и прежнюю свою любовь къ ней, гордость за нее и ужасаясь на это непонятное для него паденхе и ненавидя ее за ту боль, которую она ему сделала. Онъ вспоминалъ то, что говорила ему нев-Ьстка, и старался представить себ^, какъ бы онъ могъ простить ее, но стоило ему только вспомнить «его», и ужасъ, отвращеше, оскорбленная гордость наполняли его сердце. И онъ вскрикивалъ: — Охъ, охъ! — и старался думать о другомъ.
«Штъ, это невозможно. Отдамъ ПетЬ деньги, чтобы онъ давалъ ей ежем-Ьсячно. А у меня н^тъ, н'Ьтъ дочери»...
И онъ попалъ опять на прежнюю колею того страннаго, см'Ь- шаннаго чувства, которое непереставая мучило его: чувства умилен1я передъ воспоминан1емъ о его любви къ ней и чувства мучительной злобы за то, что она могла сделать ему такъ больно.
П.
Лиза въ этотъ одинъ посл-Ьдихй годъ пережила безъ вся- каго сравненхя больше, ч-Ьмъ она пережила во всЬ прежнхе два- дцать пять л^тъ. Въ этотъ годъ ей вдругъ открылась вся пустота ея прежней жизни: ясна стала вся низменность, вся гадость тон жизни, которую она вела въ своемъ богатомъ петербургскомъ
~ 145 —
обществ'Ь п дом-Ь, гд-Ь она вм^сгЬ со вс^ми играла животной жизнью, касаясь только верховъ ея, пользуясь всЬми преле- стями ея, но не спускаясь до глубины ея. Хорошо было годъ, два, три, но когда это: вечера, балы, концерты, ужины, баль- ныя платья, прически, выставляющгя красоту гЬла, молодые и немолодые ухаживатели, всЬ одинакхе, вс^ что-то какъ будто знающхе, им^Ьющ1е какъ будто право всЬмъ пользоваться и надо веЬмъ см^^ься, когда л-Ьтихе м-Ьсяцы на дачахъ съ такой же при- родой, тоже только дающей верхи прхятности жизни, когда и му- зыка и чтен1е, тоже ташя же — только задирающ1я вопросы жизни, но не разр-Ьшающхя ихъ, — когда все это продолжалось семь, восемь л^тъ, не только не об-Ьщая никакой перемены, но, напротивъ, все больше и больше теряя прелести, она пришла въ отчаяше, и на нее стало находить состоян1е отчаян1я, желан1я смерти. Подруги на- правили ее на д-Ьятельность благотворительности. Она увидала, съ одной стороны, нищету, настоящую, отталкивающую, и — притвор- ную, еще бол-Ье жалкую и отталкивающую, и увидала страшную холодность дамъ патронессъ, пр1'Ьзжающихъ на своихъ тысячныхъ экипажахъ и въ тысячныхъ нарядахъ, и ей становилось все тяжелее и тяжелее. ХогЬлось чего-нибудь настоящаго, хотелось жизни, а не игры съ ней, не сниман1я п'Ьнокъ. И не было никакой. Лучшее изъ ея воспоминан1й была любовь къ кадету Коко, какъ его звали. То было хорошее, честное, прямое; но ничего подобнаго теперь не было и не могло быть. Она все больше и больше тосковала и въ этомъ тоскливомъ положен1и но-Ьхала къ тетк^ въ Финлянд1ю. Но- вая обстановка, новая природа, новые люди как1е-то особенные показались ей особенно привлекательными.
Какъ и когда это началось, она не могла дать себ-Ь отчета. У тетки гостилъ шведъ. Онъ говорилъ о своихъ работахъ, о своемъ народе, о новомъ шведскомъ романе, и она сама не знаетъ, какъ и когда началось это страшное зараженхе взглядами и улыбками, смыслъ которыхъ нельзя было выразить словами, но которые им^Ьли значен1е, какъ ей казалось, превосходящее всяк1я слова. Эти взгляды и улыбки открывали другъ другу ихъ души, не только ихъ души, но как1я-то обпця всему челов-Ьчеству, велик1я и самыя важныя тайны. Всякое сказанное ими слово получало огь этихъ улыбокъ величайшее и блаженнейшее значеше. Такое же значеше полу- чала и музыка, когда они слушали ее вмЬсгЬ или п^ли дуэты.
Соч. Я. Н. Толстого. Т. ^ 10
— 1'^ —
Такое же значен1е получали слова читаемыхъ вслухъ книгъ. Иногда они спорили, каждый отстаивалъ свое мн'Ьн1е, но стоило имъ встре- титься глазами и блеснуть улыбк-Ь, и споръ оставался гд-Ь-то внизу, а они поднимались надъ нимъ въ какой-то возвышенной, доступ- ной только имъ области.
Какъ это сд-блалось, какъ, когда изъ-за этихъ взглядовъ и улыбокъ выступилъ дьяволъ, въ одно и то же время схвативш1й ихъ, она не могла бы сказать; но когда она почувствовала страхъ передъ дьяволомъ, невидимый нити, связывающая ихъ, были ужъ такъ переплетены, что она чувствовала свое безсил1е вырваться изъ нихъ и всю надежду возлагала уже на него, на его благород- ство. Она надеялась, что онъ не воспользуется своей силой, но и смутно не желала этого.
Безсил1е ея въ борьб-Ь усиливалось еще т-Ьмъ, что ей не за что было держаться. Жизнь ея св-Ьтскал съ своей поверхност- ностью и фальшью опротив-бла ей. Мать свою она не любила, отецъ, какъ ей казалось, оттолкнулъ ее отъ себя; и ей страстно хогЬлось не игры съ жизнью, а самой жизни; и въ любви, въ совер- шенной женской любви къ мужчин'Ь, она предчувствовала эту жизнь. И страстная, здоровая натура влекла ее туда же. И эта жизнь пред- ставлялась ей въ немъ, въ его высокой, сильной фигуре, въ его б-Ьло- курой голов-Ь и б-Ьлыхъ поднятыхъусахъ,изъ-подъкоторыхъ [с1яла] притягивающая, всемогущая улыбка. [Въ этомъ] она видела об'Ьщанхе чего-то самаго лучшаго, что есть на св-Ьт-Ь. Ивотъ, улыбки и взгляды, надежды и об-Ьщантя чего-то невозможно - прекраснаго привели къ тому, къ чему они должны были привести, но чего она боялась и чего смутно безсознательно ожидала. И вдругъ все прекрасное, духовное, радостное, полное надеждъ на будущее, вдругъ все стало отвратительнымъ, животнымъ и не только печальнымъ, но отчаян- нымъ.
Она смотрела въ глаза ему, старалась улыбаться, старалась притворяться, что она не боится ничего, что это такъ и должно быть, но она въ глубине души знала, что теперь все пропало, что въ немъ н'Ьтъ того, чего она искала, что было въ ней, что было въ Коко. Она сказала ему, что онъ долженъ написать теперь ея отцу, прося ея руки. Онъ сказалъ, что сд-Ьлаетъ это. Потомъ, при второмъ свидан1и, сказалъ, что не можетъ сд-Ьлать этого сейчасъ. Въ глазахъ его было что-то робкое, неясное, и она еще больше усумнилась въ
— 147 —
немъ. На другой день онъ прислалъ ей письмо, въ которомъ объявилъ, что онъ женатъ, что жена давно оставила его, что онъ погибъ теперь въ ея глазахъ, что онъ виноватъ, умоляетъ ее о прощеши... Она по- звала его и на словахъ сказала ему, что она любить его и, все равно, женатъ онъ былъ или н-Ьтъ, чувству етъ себя навыки связанной съ нимъ и не оставить его.
Въ сл^Ьдующее свидан1е онъ сказалъ, что у него ничего н-бть, что родители его б-Ьдные, и что онъ можетъ предложить ей то^п>ко самую б-Ьдиую жизнь. Она сказала, что ей ничего не нужно, и что она сейчасъ же готова -Ьхать съ нимъ, куда онъ хочетъ. Онъ отго- варивалъ ее, сов-Ьтовадъ подождать. Она согласилась. Но жизнь съ скрывашемъ отъ домапшихъ, съ случайными свидан1ями и тайной перепиской была ей мучительна, и она настаивала на отъ^зд^ и б'Ьгств'Ь.
Когда она переехала въ Петербургъ, онъ писалъ ей, об-Ьщая пр1^хать, потомъ пересталъ писать и исчезъ. Она попыталась жить попрежнему, но не могла. Она стала болеть, ее лечили, но поло- жен1е ея становилось хуже и хуже. Когда же она убедилась, что ей надо будетъ скрыть то, что она хогЬла скрыть, она р-Ьпшла убить себя. Но какъ сд-Ьлать это такъ, чтобы смерть казалась есте- ственной? Она хогЬла убить себя, ей казалось, что она окончательно р-Ьшила это, и достала яду, всыпала его въ рюмку и готова была вы- пить... Она и выпила бы его, если бывъ это время не вб'Ьжалъ къ ней пятил-Ьттй племянникъ, сынъ сестры, показывая ей подаренную бабушкой игрушку. Она остановилась, приласкала мальчика и вдругь расплакалась. Ей пришла мысль, что она могла бы быть ма- терью, если бы онъ не былъ женатъ; и мысль о материнств'Ь въ пер- вый разъ заставила ее вернуться въ себя, думать не о томъ,что поду- маютъ и скажутъ о ней друг1е, а о своей, настоящей своей жизни. Убить себя ради мн-Ьптя другихъ людей казалось легко, но убить себя для себя было невозможно. Она вылила ядъ и перестала ду- мать о самоубхйств-Ь, а стала жить сама въ себ-Ь, и жизнь эта была мучительна, но была жизнь, она не хотела и не могла разстаться еъ нею. Она стала молиться, чего она давно уже не делала, но это не облегчало. Она страдала не за себя, а за страдан1я отца, которыя она понимала и жалЬла его; но знала, что страдан1я эти будугь, и она виною ихъ. Н-Ьсколько мЬсяцевъ такъ шла ея жизнь, и вдругь съ ней случилось событ1е никому незам^Ьтное, даже ей почти неза-
10*
— 148 —
лгЬтное, но такое, которое уже совсЬмъ перевернуло ся жизнь. Она вдругъ, сидя за работой, — она вязала одеяло — почувство- вала странное ощущен1е движен1я въ себ^.
— Да н'Ьтъ, не можетъ быть! — Она замерла съ крючкомъ и од'Ьяломъ въ рукахъ. И вдругъ опять то же удивительное коле- баше. Неужели это онъ или она? И она, забывъ про все, про его гадость и ложь, и про раздражительность матери, про горе отца, прос1яла улыбкой, но не той гнусной улыбкой, которой она от- в-Ьчала на так1я же улыбки его, а св'Ьтлой, чистой, радостной улыбкой.
Она ужасалась теперь мысли, что она могла думать убить его вм-ЬстЬ съ собой, и теперь всЬ свои мысли направила на то, какъ уйти изъ дома, куда, и гд-Ь сделаться матерью, несчастной, жалкой матерью, но все-таки матерью. И она все это придумала и устроила, и ушла и поселилась въ далекомъ губернскомъ городе, гд-Ь никто не могъ бы найти ее, и гд'Ь она думала быть въ дали отъ своихъ, и ГД'Ь, на ея б-Ьду, былъ выбранъ предводителемъ ^) братъ ея отца, чего она никакъ не ожидала.
Она жила у акушерки Мар1и Ивановны уже четвертый м-Ь- сяцъ и, узнавъ о томъ, что дядя въ томъ же город-Ь, собиралась уехать куда-нибудь дальше.
III.
Михаилъ Ивановичъ проснулся рано и въ это же утро, войдя въ кабинетъ брата, отдалъ ему приготовленный чекъ на деньги, который онъ оставлялъ брату, прося его пом-Ьсячно выдавать ихъ дочери, и спросилъ, когда отходитъ въ Петербургъ курьерсшй. По-Ьздъ отходилъ въ семь часовъ вечера, такъ что Михаилъ Ивановичъ могъ усп-бть пообедать раннимъ об-Ьдомъ до отъ'Ьзда. Напившись кофе съ невесткой, которая ничего не гово- рила больше о томъ, что такъ было тяжело ему, а только робко взглядывала на него, онъ, по своей обыкновенной гипенической привычке, пошелъ сд-Ьлать обычную прогулку.
Александра Дмитр1евна проводила его до передней.
1) Сы. прим'Ьчан1е 3-е.
— 149 —
— Вы пройдите, Мишель, въ городской садъ, тамъ прекрасно ходить и отъ всего близко, — сказала она, жалостно глядя ему въ сердитое лицо.
Михаилъ Ивановичъ послушался ея сов-Ьта и пошелъ въ город- ской садъ, откуда было все близко, и съ досадой думалъ о глу- пости, упорстве и безсердечности жешцинъ. «Ей не жалко меня», думалъ онъ о нев'Ьстк'Ь. «Она и понять не можетъ моихъ страда- шй. А она?»— онъ подумалъ о дочери.— «Она знаетъ, что это для меня, какая это мука! Какой ужасный ударъ въ конц^ жизни, которую укоротить нав-Ьриое она же. Ну, да и лучше конецъ, ч-Ьмъ эти му- чешя. И все это роиг 1е8 Ьеаих уеих (1'1т сЬепарап^). О-о-о, — громко простоналъ онъ, и такое чувство ненависти и злобы поднялось въ немъ при мысли о всемъ томъ, что теперь будугь говорить въ город-Ь, когда всЬ узнаютъ (нав-Ьриое всЬ уже знаютъ), такое чувство злобы поднялось въ немъ противъ нея, что захогЬлось все сказать ей, дать ей понять все значен1е того, что она сд-Ьлала. «Он^Ь не понимаютъ».
«Оттуда все близко», подумалъ онъ и, доставъ записную книжку, прочелъ ея адресъ: Кухонная улица, д. Абрамова, В^ра Ивановна Селиверстова. Она жила подъ этимъ именемъ. Онъ по- дошелъ къ выходу и кликнулъ извозчика.
— Вамъ кого, господинъ? — спросила его Мар1я Ивановна, акушерка, когда онъ вошелъ на узкую площадку крутой, вонючей лестницы.
— Госпожа Селиверстова зд-Ьсь?
— В-Ьра Ивановна? Зд'Ьсь, пожалуйте. Она вышедши, въ лаво- чку пошла, должно, сейчасъ придетъ.
Михаилъ Ивановпчъ вошелъ за толстой Марьей Ивановной въ маленькую гостиную, и его какъ ножомъ р-Ьзнулъ, какъ ему показа- лось, отвратительный, злой крикъ ребенка изъ сосЬдней комнаткп.
Мар1я Ивановна извинилась, ушла въ комнатку, и слышно было, какъ [она] успокаивала ребенка. Ребенокъ затихъ, и она вышла.
— Это ея ребеночекъ. Она сейчасъ придетъ. Вы кто же бу- дете?
— Я — знакомый. Да я лучше посл^ приду, — сказалъ Ми- хаилъ Ивановичъ, готовясь уйти. Такъ мучительно ему было гс-
1) Ради прекрасныхъ глазъ шалопая.
— 150 —
товиться къ встр^ч^ съ ней и такъ невозможно казалось какое бы то ни было объяснеше.
Онъ только повернулся и хот^лъ уйти, какъ по Л'Ьстниц'Ь послышались легк1е, быстрые шаги, и онъ узналъ голосъ Лизы.
— Марья Ивановна, что, не кричалъ безъ меня? А я...
И она вдругъ увидала отца. Кулекъ, который она держала въ рук-Ь, выпалъ у нея изъ рукъ.
— Папа?! — вскрикнула она и, вся бледная и трясущаяся всЬмъ т-Ьломъ, остановилась въ дверяхъ.
Онъ смотр'Ьлъ на нее и не двигался съ м-Ьста. Она похудела, глаза стали больше, носъ завострился, руки тонк1я, костлявыя. И не зналъ, что сказать и что сд-Ьлать. Онъ забылъ теперь все то, что думалъ о своемъ срам^, и ему только жалко, жалко было ее, жалко и за ея худобу, и за ея плохую, простую одежду, и, глав- ное, за жалкое лицо ея съ умоляющими о чемъ-то, устремленными на него глазами.
— Папа, прости, — сказала она, подвигаясь къ нему.
— Меня, — проговорилъ онъ, — меня прости, — и онъ за- хлюпалъ, какъ ребенокъ, ц^луя ея лицо, руки и обливая ихъ сле- зами.
Жалость къ ней открыла ему самого себя. И, увидавъ себя, какой онъ былъ д-Ьйствительно, онъ понялъ, какъ онъ виноватъ пе- редъ ней, виноватъ за свою гордость, холодность, даже злобу къ ней. И онъ радъ былъ тому, что виноватъ, что ему нечего прощать, а самому нужно прощен1е.
Она повела его въ свою комнату, разсказала ему, какъ она жи- ветъ, но не показывала ему ребенка и ничего не говорила о прошед- шемъ, зная, что это было бы мучительно для него. Онъ сказалъ ей, что ей надо устроиться иначе.
— Да, если бы въ деревн-Ь, — сказала она.
— Мы все обдумаемъ это, — сказалъ онъ.
Вдругъ за дверью сначала запищалъ, а потомъ закричалъ ре- бенокъ. Она открыла широко глаза и, не спуская ихъ съ отца, замерла въ нер-Ьшительности.
— Что жъ, теб-Ь кормить надо, — сказалъ Михаилъ Ивано- вичъ, шевеля бровями отъ явнаго внутренняго усил1я.
Она поднялась, и ей вдругъ пришла безумная мысль показать тому, кого она такъ давно любила, того, кого она теперь любила
— 151 —
больше всего на св-ЬгЬ. Но, прежде ч^мъ сказать то, что хотЬла, она взглянула въ лицо отца: разсердится онъ или н-бть? Лицо отца выражало не сердитость, но одно страданхе.
— Да иди, иди, — сказалъ онъ. — Слава Богу. Да, я завтра приду опять, и мы р-Ьшимь. Прощай, голубушка. Да, прощай. — И опять ему трудно было удержать поднявшхйся комокъ въ горл-Ь.
Когда Михаилъ Ивановичъ вернулся къ брату, Александра Дмитр1евна тотчасъ спросила его:
— Ну, что?
— Да ничего.
— Видели? — спросила она, по лицу его догадываясь, что что-то случилось.
— Да, — скороговоркой проговорилъ онъ и вдругъ заплакалъ.
— Да, и глупъ и старь сталъ, — сказалъ онъ, успокаиваясь.
— Н-Ьтъ, уменъ, очень уменъ.
Михаилъ Ивановичъ простилъ дочь, совс^мъ простилъ и ради прощенгя поб-Ьдилъ въ себ-Ь весь страхъ передъ славой людской. Онъ устроилъ дочь у сестры Александры Дмитр1евны, жившей въ деревн-Ь, и видался съ дочерью и любилъ ее не только попрежнему, но еще больше, ч^мъ прежде, и часто прх'Ьзжалъ къ ней и гостилъ у нея. Но ребенка онъ изб-Ьгалъ вид-бть и не могъ поб-Ьдить въ себ-Ь чувства отвращешя, омерзен1я къ нему. И это было источникомъ страдашй дочери.
13 ноября 1906 г. Ясная Поляна.